• Авторизация

  • Поиск

    Найти на сайте: параметры поиска

Разделы

Автобиография

Автор
Опубликовано: 99 дней назад (9 мая 2017)
Рубрика: Рассказы
0
Голосов: 0
Ах, оставь, я тебе уже все рассказала...
Ну, если обещала...
И что ты меня все наряжаешь? Ты думаешь, люди туда придут специально на какую-то старуху посмотреть? И туфли новые? Ну, ладно. Так им и надо. Пусть знают, как в кафе ходить... Как кто? Ноги, конечно!
Как красиво кафе называется — Капульский...
Международное? Наверное, дорогое очень...
Знаешь, а давай пойдем еще куда-нибудь, например, в театр... Да-а, конечно, язык не пойму...
Ну, давай так сделаем. Сейчас просто погуляем, ветерок приятный и очень красиво, вид с горы, а потом, когда будут чьи-нибудь гастроли, пойдем в театр.
Ну, хорошо, ну, ладно.
Вот здесь сядем? Очень хорошее место.
А что рассказывать?
Все с самого начала, как незнакомому человеку?
Ну записывай, записывай, я рада, что тебе интересно.
Девочка официантка какая внимательная — мы уже полчаса выбираем, а она все улыбается...
Ну что ж, что ее работа, работу тоже не все хорошо выполняют.
А с чего начинать? Автобиография? Ну, пусть так и будет, автобиография.
Родилась я весной семнадцатого года, за неделю до Пурима. Нет, метрика не сохранилась, родные так и запомнили, что за неделю до Пурима.
Конечно, по еврейскому календарю. А ничего, что все время в разные дни, даже интереснее. Каждый поздравляет, когда ему нравится. Правда, в России мои мужчины предпочитали 8-го марта, меньше хлопот. А по документам я на два года старше. Это уже потом мне папа метрику выправил, после семилетки, когда я учиться ехала. По документам у меня день рождения в июне 1915-го, как раз получалось шестнадцать лет, и меня в училище приняли. Но я этот день не люблю, ничего он для меня не значит. Да и зачем мне быть на два года старше?
Комсомол? Нет, я и не пыталась вступить. Меня даже в пионеры не приняли — папа считался единоличником. У нас ведь и лошадь была. И каждую субботу мясо, — богачи.
Потом папа умер, лошадь продали. Но это я уже в городе училась, как раз на каникулы приехала.
Туберкулез. У него и брат умер от туберкулеза. И я такая худющая была.
Помнишь, баба Хая меня все молоком отпаивала? Ну, как же, я тебе рассказывала: Хая — мамина младшая сестра. Я из училища к ней погостить приехала на каникулы, уже после папиной смерти. А у нее самой два мальчика — Гриша и Мотик. И вот она нам каждое утро давала по кружке молока. И все время строго следила, чтобы каждый брал свою кружку, даже специально завела мне кружку другого цвета. Обидно как-то и, главное, непонятно. Только перед отъездом я узнала, что она целый месяц мальчишек снятым молоком поила, а меня — сливками.
Я говорю:
— Хая, ты с ума сошла, они же дети, им расти нужно!
— Да уж, дети, ироды на мою голову! Целый день по солнцу носятся, что им сделается: а ты вся синяя от своей учебы.
Такая вот была тетка. И дети у нее такие же выросли. Уже когда меня сослали, ты знаешь, какое время было, я и написать кому-нибудь боялась, да и не отвечали тогда, вдруг получаю денежный перевод. А это Гриша мне свою первую зарплату прислал. Он как раз на заводе начал работать.
Нет, не было ему еще шестнадцати, война началась, вот он и работал.
Так вот, когда папа умер, мама одна осталась. Я училась в Москве, брат — в Ленинграде. И, знаешь, она тоже пошла учиться, на учительницу! Я приезжаю на каникулы, а по всему дому — тетрадки, книжки. Она прирожденной учительницей была, спокойная, строгая. Не кричала на нас никогда, но почему-то даже в голову не приходило ее ослушаться.
Да, конечно, успела поработать.
Она в тридцать пятом, кажется, диплом получила, или в тридцать шестом, а расстреляли их только в феврале сорок второго. Я уже в ссылке была, брат в блокадном Ленинграде в госпитале работал. Хорошо, он семью в эвакуацию отправил, а то вот Мира, моя подружка, отвезла мальчика на лето к бабушке... Так он и лежит там вместе с ее мамой. И с моей. Так что, можно считать, что мне повезло с этим арестом. Я ведь тоже Диночку на лето к маме отвозила.
Да нет, почему я перескакиваю. Ну, конечно, сначала вышла замуж, а уже потом Диночка появилась. Или ты думаешь, я такая легкомысленная была?..
А там и познакомились, на каникулах. Куда я еще могла поехать? Корова у нас была, и надо было ее каждое утро выгонять. А мама сказала, что негоже ей, учительнице, за коровой бегать, тем более, когда взрослая дочь приехала. И ничего во мне особенного не было. Косы только, да ноги длинные.
Я же говорю, худая как палка. Вот и бегала я за нашей коровой босая.
Как почему? Тепло было, лето. И удобнее так. И туфли надо было для города поберечь. Я ведь училась на зубного врача.
Конечно, мечтала — детским ортодонтом. Выправлять неправильный прикус. Чтобы все красивыми вырастали.
Ну, почему вся красота в зубах? Нет, конечно. Но все-таки хорошие зубы — это красиво.
Нет, нет, не перескакиваю. Он на лето приехал, диплом писать. На немецком языке. Он и французский знал хорошо, но не так, как немецкий. И еще оперу очень любил. Мы с ним часто в оперу ходили. И сам пел хорошо, тенором. Я потом, когда Диночка подросла, все ей по радио оперы ловила.
Он у наших соседей комнату снимал — сад был у них красивый, тихий. И все наши местечковые невесты, конечно, принялись гулять вокруг этого сада. А тут я бегу со своей коровой. Меня и невестой не считали, я же говорю — одни косы.
Мы на Красной Пресне поселились. Такая прекрасная была комната, просторная, и соседей немного.
Я с соседями всегда дружно жила, ты знаешь. Это уже потом, когда Осю арестовали, они со мной перестали разговаривать. Так меня все равно вскоре выслали. Правда, я успела брату в Ленинград написать, чтобы Диночку к себе забрал, не отдавал в детский дом. Но тут мне повезло — я хоть и в зоне была, но на поселении, и ребенка при мне оставили.
Направление у меня было в Сыктывкар.
Выговорить-то еще можно, а вот добраться... Поезда туда не доходили.
Автобус? Ты еще скажи — метро... Высадили меня на последней станции и сдали в милицию, вроде как арестованную. А там и не знают, что со мной делать. Думали, думали и говорят:
— Мы вас направим на лесоповал, врачом.
Я говорю:
— Что вы, я не могу врачом, у меня среднее образование!
— Ну, тогда здесь в медпункте будете арестованных лечить.
Я даже рассердилась:
— Да не могу я людей лечить, я ведь только зубной врач!
Надоела я им ужасно.
— Тогда иди —говорят, — и сама устраивайся, куда хочешь.
И решила я для начала жилье поискать в деревне. Сколько можно в милиции жить! Взяла Дину за руку и пошла по поселку.
Да, конечно, со мной, я же говорила, не отправили ее в детдом. Даже и не знаю, может, забыли, а, может, сжалился кто.
Да, прекрасно ходила, ей уже три года исполнилось. Проходили мы по деревне целый день, но неудачно, никто нам комнату не сдал.
А там и кушали, в милиции. Раз я арестованная, так они должны были меня кормить.
Уже под вечер останавливаю одну женщину, все насчет комнаты, а, оказывается, я у нее уже утром спрашивала. Я-то не запомнила, а она меня узнала:
— Как же вы — говорит, — так целый день и ходите?
Ну, что я могла ответить?
— Знаете что — говорит, — пойдемте к нам. Я сама эвакуированная, с детьми у родителей живу, с моим отцом и посоветуемся.
Привела она нас к дому, но заходить я не стала.
— Попросите, — говорю, — вашего отца к нам сюда выйти, а в дом я зайти не могу, у нас с ребенком педикулез.
Да, вши. Какие мы завшивленные были! И с поезда, и из тюрьмы. Я ведь в тюрьме пересыльной сначала была.
Да, конечно, вместе с Диночкой.
Так вот, вышел ее отец и говорит:
— На лесоповал вы ни в коем случае не соглашайтесь ехать, там и не такие герои с голоду умирают. Идите в медицинскую часть Гулага! В Главное Управление Лагерей. Там, даст бог, работу найдете. А в милиции своей попроситесь на дезинфекцию и завтра к нам опять приходите, поселим вас как-нибудь.
Такие вот хорошие люди встретились, я просто не знала, как и поблагодарить.
Да, так все и сделала. И дезинфекцию нашла. Мне одна женщина устроила — за мамино колечко.
В лифчике, конечно. Ты же знаешь, какая у меня фигура смешная, сама худая, а лифчик — пятый номер. Там не только колечко можно было спрятать. Но жить я к этим людям так и не пошла, постеснялась.
А по-настоящему повезло мне в медчасти. Пришли мы с Диной, вижу — за столом два человека, пожилые такие. Один оказался главврачом, Энтин его фамилия, а имени я так и не узнала никогда, а второй — Левин Илья Моисеевич, вроде его заместителя. Всю жизнь я его добрым словом вспоминаю. Сами — бывшие заключенные. Отсидели срок и остались работать.
Посмотрели они на нас, Илья Моисеевич и говорит:
— Надо что-то делать, эти дети здесь погибнут, нет сомнений.
Я даже сразу не поняла, какие дети, а он про меня с Диночкой!
И так строго мне:
— Подождите-ка в коридоре, мы посовещаемся и вас вызовем.
Посидели мы в коридоре. Час, наверное, или больше. Вызывают они меня обратно:
— Будете работать в поселке зубным врачом, есть свободное место. И жилье там же предоставим. Завтра можете приступать.
Потом я, конечно, узнала, что место это они мне прямо тогда изобрели. И ставку зубного врача вписали.
Так мы с Диночкой и спаслись.
Ну, что про это говорить. Лучше я тебе расскажу, какое у меня было платье. Длинное, крепдешиновое, до полу. А здесь такие плечики, тогда модно было плечики, и от них — складочки.
Нет, почему не успела. Одевала, даже два раза. У Оси большой праздник устроили на работе, какой-то они проект сдали. Он в группе Тухачевского работал. Так всю группу и расстреляли.
Нет, я только недавно узнала. Раньше все говорили, от пневмонии умер, а недавно, когда архивы подняли, так и нашли там всех. И даже с фотографиями.
Я в газете прочла. Большая статья была.
Нет, микроинсульт у меня позже случился, когда документы на выезд оформляли. Землячка письмо прислала: «Я, такая-то, свидетельствую, что Раппопорт Мера Абрамовна расстреляна в 1942 году на моих глазах и похоронена в братской могиле.»
Все очень подробно описала и подпись свою у нотариуса заверила. Такая внимательная женщина. А то мне в ОВИРе разрешение на выезд не давали — требовали сведения о родителях. Как будто я собираюсь бросить родителей. А мне уж самой почти восемьдесят.
Да, о папиной смерти справка у меня сохранилась, а вот о маминой кто мог выдать? Разве только фашисты. Вот письмо-то и помогло.
А фасон платья мне соседка выбирала, Лидия Семеновна. Она же меня и «Наполеон» печь научила. Я же совсем молодая была, ничегошеньки не умела. Так красиво получалось, и вкусно. У нас в местечке никто и не слышал.
А когда Диночка родилась, мы взяли няню. Очень мне работу бросать не хотелось. Осип хоть недоволен был, но согласился. Он же Прасковью и нашел.
Диночку она сразу полюбила, а меня так, терпела — и молодая слишком, и слабая, и неумеха. Но уживались как-то.
И когда я на поселении письмо получила — мол, мать вашего мужа, Пелагеева Прасковья Ивановна, хочет эвакуироваться и воссоединиться с семьей, — я сразу побежала оформлять документы. Тогда как раз война началась, неразбериха, все бежали куда-то. Вот Прасковья и назвалась моей свекровью.
Нет, своей семьи у нее не было, только брат в деревне. А я рада была, что ребенка одного дома не бросать.
Так и стали жить втроем. Я работала зубным врачом там же, в поселке, и еще в аптеке подрабатывала, и в операционной. Людей не хватало. А знаешь, что я там придумала? Диночке ленты делать из бинтов. Оставались обрезки в операционной, ну мы их и красили то зеленкой, то чернилами. Прасковья, она в хозяйстве, конечно, лучше меня разбиралась, но и я научилась. И дрова рубили, и козу держали.
Нет, бабушкой она ее так и не стала звать, все Паша да Паша, но по-своему любила, конечно.
А бабушку свою, Осину мать, Диночка и не видела никогда. Счастливая была женщина, красивая, образованная, сыновья прекрасные. И умерла она хорошо, легко. Шла новую шляпку примерить, да и присела на минутку у двери. Бог ее уберег и от Осиного ареста, и от гибели второго сына. Вся семья в последний путь провожала.
Да, конечно, на Востряковском. Тогда еще не проблема была там место найти. Но я на похоронах не была, как раз в тот день родила.
Девочку мы, конечно, в ее память назвали. Они — полные тезки, обе — Дины Иосифовны. Так на памятнике и высечено два раза одно и то же имя. Люди, может, думают, что ошибка. Я, конечно, хотела рядом место найти, но за двадцать лет все уже заняли, никакие деньги не помогли.
Опять отвлеклась, да? Ну, что ж ты не поправляешь.
В общем, войну мы пережили, и даже лучше многих... Диночка сначала спрашивала, когда папа вернется, а потом перестала. Видно, кто-то из соседей объяснил, на какой войне ее папа.
Нет, нет, никто нас не обижал, наоборот, щадили даже, не расспрашивали никогда.
Ну, причем здесь — ухаживали? Тебе бы все смеяться. Какая там красавица, было у меня время об этом думать... Мы и зеркала не держали. Да и кого я могла Диночке привести? Не говоря уж про Прасковью. Она со всеми соседками ухитрялась переругаться. Но я все терпела ради Диночки. Жалела она ее, что правда, то правда. И баловала, конечно, все воспитание мне нарушала. Я Диночке в обязанность ввела траву носить для козы. Больше для порядка, конечно. И к чистоте ее приучала, чтобы вещи свои сама могла постирать. Так Прасковья потихоньку от меня по утрам за травой бегала. И стирку они всё затевали, когда я на дежурстве. Приду — висит.
Нет, не знаю. Может, и жива еще, она крепкая была.
Это она, конечно с горя такое сказала, что я Диночку сама на рельсы толкнула. Мол, чтоб не мешала мне с новым мужем. Такую дикость в здравом уме не придумаешь, но с тех пор не могла я ее видеть. Так и сказала: «Уезжайте, Паша, кончилась наша жизнь.»
Как она собиралась, кто машину заказывал? Я как-то не помню ничего, наверное, в больнице была. Уехала она и адреса не оставила. А потом хватились, а она все Диночкины вещи увезла — и платья, и ленточки, и фотографии. Еле-еле для памятника нашли карточку.
И, знаешь, что интересно. Еще на поселении, когда я письмо похоронное на Осю получила, вдруг приснился мне сон: живу я в большом светлом доме, есть у меня муж и двое детей. Я тогда подумала — значит, судьба мне опять выйти замуж и второго ребенка родить. Даже обрадовалась, помню. И потом, когда мы с Борей поженились и малыши ко мне привыкли, все этот сон вспоминала — почему все-таки двое детей, когда их трое? Вот только после Диночки и поняла.
Нет, в Бога как-то не пришлось мне верить, не та была жизнь. А судьба есть судьба. И кажется мне, человек ее чувствует, только не всегда может понять.
Ты знаешь, забавный случай. Когда я первый раз на каникулы приехала, еще папа в то лето умер, постучался вдруг к нам в дом молодой человек, скорее даже мальчик. Симпатичный такой, моего возраста, совсем незнакомый.
И знаешь, кого спрашивает? — Сару Раппопорт, то есть меня! Я ему объясняю, что это я, а он вроде рассердился даже и спрашивает: «А другой Сары Раппопорт у вас нет?». И тут же понял, что глупость сморозил, покраснел и ушел. И так мне жалко было, что он ушел, сама не понимала, почему. Кто мог знать тогда, что это — мой будущий муж...
Ну, конечно, мы обе Сарами были. И фамилии одинаковые, мы же двоюродные сестры. Только ее родители давно от туберкулеза умерли, и она жила в семье у старшего брата. Удивительная была девочка. Круглая сирота, а такая певунья. И все танцевала. Так хорошо танцевала, никто за ней угнаться не мог. А учиться пошла в строительный техникум — очень ей рисовать нравилось, чертить. Бывает же, одному человеку -— и столько талантов. Меня — учи, не учи...
Ну, что ты все заладила... Что ж — красавица, это проходит. Да и не пришлось мне о своей красоте думать, не та была жизнь.
Нет, конечно, он не случайно зашел. Они учились вместе в Минске, в техникуме, а летом он к родителям приехал, на каникулы, и вдруг услышал, что в соседнем местечке живет Сара Раппопорт. Вот и прибежал. Он уже тогда был влюблен, просто с ума сходил, только не знал, что ее Сонечкой стали звать. Тогда почти все имена меняли.
Нет, не стеснялись, и не дразнил никто, антисемитизма в то время совсем не чувствовалось. Просто хотелось новой жизни. Все старые имена, мойшеле или сарры, казались местечковыми и скучными. А мы стремились в большие города уехать, так хотелось учиться, строить новые дома, осваивать науку!
Нет, скорее тридцать шестой. В тридцать седьмом мы уже с Осей в Москве жили. А они через год приехали. Борю в Куйбышевскую академию послали, по комсомольской путевке. А Сонечка сразу в два института поступила — в архитектурный и в консерваторию по классу вокала. Все никак решить не могла, что лучше, но все-таки выбрала архитектурный. А петь, говорит, буду для вас, дома. Они с моим Осей романсы любили петь, на два голоса. Он на пианино аккомпанировал. А мы с Диночкой сидели и слушали как зрители. И Боря с нами.
Они в 39-ом поженились. И прямо в день свадьбы арестовали Сонечкиного старшего брата, того, что ей отца заменил.
Я же говорю — судьба.
Тогда, видно, она и сделала аборт. Растерялась очень. У нас у всех прямо земля под ногами рушилась. Вот и не было у них детей.
Да нет, при чем здесь война. Никогда они не разлучались. Только когда их часть под Сталинградом стояла, Боря ее приказом отправил в тыл, он уже капитаном служил.
Нет, она его потом в госпитале разыскала, с ним же на фронт и вернулась. Их часть через Австро-Венгрию шла. В Дебрецене по Сониному проекту поставили памятник советским воинам-освободителям. Правда, сейчас, может, и разрушили его. Говорят, по всей Восточной Европе наши памятники сносят. Но с Борей я никогда об этом не говорю. Нет у него таких сил.
Вернулись они после войны из-за границы, красивые, молодые. Как она одеваться умела! Сама себе фасоны рисовала. Было у нее такое длинное кремовое пальто и платье клетчатое в тон... Ну, разве об этом расскажешь...
Они нас с Диночкой проведать приехали, не побоялись. Подарки привезли. Мне особенно шкатулка запомнилась - деревянная, с рукодельем, а крышечка складывалась гармошкой. И кружева, и нитки всех цветов, иголочки разные. Я ничего подобного не видела, не то что Диночка.
Может, до сих пор хранится где-то у Прасковьи.
А еще привезла она платьице. Крошечное, но настоящее, шерстяное, красное, и с вышивкой на груди. И говорит мне: «Знаешь, Сарочка, хоть умру, но будет у меня девочка. И будет она это платье носить». И всё она Дину обнимала, косы ее гладила.
Нет, больше никогда не встретились.
Сейчас и не вспомню, куда они уехали, кажется на Западную Украину. Соня все лечилась, в санатории разные ездила, на море. Я даже завидовала, не пришлось мне еще тогда на море побывать.
А в 1949 году Борю вдруг перевели в Казахстан. Это сейчас мы знаем, что там атомные испытания проводили, а тогда — объект и объект. Боря уже подполковником служил, и назначили его заместителем начальника строительства. Там целый город построили, улицы, большие дома, даже скот завезли. Под этим городом первую атомную бомбу и взорвали.
Нет, конечно, силы воздействия не знали. И опасности не понимали. Начальник строительства сразу погиб, а позже еще многие умерли от облучения.
Конечно, никому не рассказывал, даже не заикался, и вдруг в шестидесятые годы спектакль вышел — «Человек и глобус», в театре Вахтангова. Мы два раза ходили, Боря все не мог поверить, что открыто говорят о таком секретном проекте, даже имена называют. А спектакль вскоре сняли, конечно.
И вот из этого забытого Богом места через всю страну полетели письма: «Соня беременна»!
Как кому еще? У нее же старший брат был. Да, да, представь себе, выжил. Отсидел 10 лет и вернулся. Его жену вообще не тронули, удивительно повезло!
Шпионаж в пользу Англии.
Конечно, не был. Ты что думаешь, нам турпутевки продавали?
Да никак они не были готовы. Нарезали пару простынь на пеленки. Солдаты Боре кроватку смастерили, деревянную, и он всю ночь, пока Сонечка рожала, просидел над этой кроваткой с двумя ведерками краски — голубой и розовой. Тогда ведь не знали заранее, кто родится.
Да, мальчик.
Конечно, хотела девочку. Но это не значит, что она не хотела мальчика. Назвали Гришей, в честь Бориного отца.
Нет, тоже расстреляли. И сестру, и маму. Белоруссия, что ты хочешь...
Мальчик такой красивый родился. Глаза круглые, карие, а волосы совсем светлые. Только нервный очень, всё плакал. Через два месяца объект закрыли, и они вместе с ребенком в Москву приехали, прямо в военном вагоне. Вот когда я паспортный режим нарушила! Мне ведь запрещено было в крупные города приезжать.
Нет, ничего. Даже не заметил никто.
Конечно. Тогда и рассказала. Это ведь последний раз, когда мы виделись.
— Представляешь — говорит — я опять беременная... Не было, не было детей, и вдруг разрожалась. Не знаю, что и делать. Только людей смешить. И аборты запрещены.
Я еще, помню, так разволновалась, просто сердце выскакивает.
— Даже думать — говорю — не смей ни про какие аборты. Вон у меня растет одна, эгоистка. Рожай девочку! Для чего ты в такую даль платье везла?
И как заказала — девочка родилась! Ирина, в честь Бориной мамы.
Ну, что ты говоришь? Кто мог тогда в Москве Ривой назвать? Только что дело врачей началось. Евреи первыми врагами народа стали.
Нет, меня не очень обижали. В провинции меньше чувствовалось. Правда, один раз пришел мальчик (я тогда в школе работала) и говорит: «Не буду у тебя лечиться. Мама сказала, что ты еврейка и нарочно мне все зубы вырвешь».
У меня просто руки свело, но набралась сил, даже рассмеялась:
— Зачем же — говорю— милый, я тебе буду зубы зря вырывать. Я же не фашистка. Я — просто доктор, и у меня своя девочка в этой школе учится.
И, знаешь, поверил он мне, сел в кресло, как взрослый.
А мать его все меня избегала потом. Увидит на улице — и на другую сторону переходит. Стыдно, наверное, было.
Вообще, ко мне люди хорошо относились. Никто не обижал. У нас кино в соседнем поселке показывали, рядом, полтора километра, но дорога — через лес и зона рядом, вокруг сплошь бывшие заключенные. А я не боялась, одна ходила.
А что меня обижать, когда он завтра прибежит от боли спасаться?
Ну, конечно, и ночью. У меня свой ключ от кабинета был. Ты представь, как это с зубной болью до утра терпеть. Это потом уже началось — подарки, билеты в театр, да и то в больших городах.
Один только раз я просить пошла, когда Диночке за сочинение четверку поставили. И, знаешь, Осю арестовали, не плакала, а тут не удержалась. «Разве вы не понимаете — говорю, — что мою девочку без медали ни в один институт не примут?» И исправили — сам директор в район ездил, но исправили.
Нет, какой университет — дочь врага народа, еврейка! И потом это был неплохой институт — «Мясной и молочной промышленности».
Да, в Ленинграде, поближе к моей ссылке. Тогда все химией увлекались, а там химический факультет открылся.
При чем здесь — некошерный? Тебе бы все смяться.
А и правда, некошерный! Хватит, хватит. На нас вон уже официантки смотрят.
Да, так в один год все и случилось.
Получили мы документы о зачислении, я стала думать, как поближе к Ленинграду перебраться, Прасковья со мной, конечно. И тут письмо. Сонечка умирает. Сначала киста у нее обнаружилась, никто особенно не задумывался, да и некогда — дети крошечные. И когда ее в больницу положили, они не очень волновались. Боря хорошую клинику нашел, профессор оперировал. Опухоль очень большая оказалась, уже и метастазы пошли. Наверное, облучилась. Кто тогда понимал...
Нет, я не застала. Все так мгновенно случилось.
Брат ее к себе из больницы забрал. Он вырастил, он и похоронил, — судьба.
Боря тогда уже строительным управлением командовал, целыми днями мотался по объектам, видно, домой ноги его не вели. Детей родственники разобрали: девочку Сонин брат, они с женой уже совсем пожилыми были, как дед с бабкой, а с мальчиком Борина племянница сидела.
Да, одна Борина сестра в живых осталась. В Белорусси. Ее муж успел отправить вместе с детьми из оккупированной зоны. Потому что он работал секретарем райкома, а в войну стал командиром партизанского отряда, и понимал, что его семью не пощадят. Кто мог представить, что убивать будут всех? Всю деревню.
Так сестра одна и выжила с четырьмя детьми: еще и пятого родила после войны.
Правда, если бы не Боря, могли и не выжить. Попала она совсем в чужое село, с трудом нашла угол – кто пустит с малыми детьми, голодали страшно, ни работы, ни скотины. А Борин полк в это время как раз через Белоруссию на запад двинулся, и несколько машин в соседнюю часть отправляли. И вот тут совершил он должностное преступление. Нагрузил одну из машин продуктами, выписал направление в часть и сказал шоферу:
— В этом районе моя сестра с детьми умирают с голоду. Отвезешь им продукты — спасешь. Не отвезешь, - бог тебе судья, вряд ли нам суждено еще раз встретиться. И, представляешь, отвез! Машину продуктов, в сорок третьем году, в голодной Белоруссии. Ведь мог продать за бешеные деньги. Так они и выжили.
Нет, конечно, не встретились. Он и имени того шофера не спросил.
Да, я ведь про Бориных детей стала рассказывать.
Мальчику тогда только пять лет исполнилось, на самый его день рождения Сонечка и отошла. Нет, на похороны не взяли, хоть на время хотели скрыть от ребенка такое ужасное горе. А он и не спрашивал ничего, сидел у соседей тихо-тихо, а под вечер подходит к соседке и говорит: «Тетя Валя, моя мама умерла». Так и помнит всю жизнь.
Смотри, девочка-официантка опять около нашего столика стоит. Ах, сок принесла?
— Спасибо, спасибо большее.
Ой, что же я с ней на русском языке говорю...
Да, Диночка моя, как узнала про беду эту страшную с Соней, просто взмолилась:
— Мама, давай возьмем у дяди Бори детей! Хотя бы девочку.
Я ей говорю:
— Ты с ума сошла. Разве ж дядя Боря нам ее отдаст?
Она молчала-молчала, долго так, а потом и говорит:
— Значит, надо тебе за дядю Борю замуж выходить.
А вечером того же дня Боря приехал. Я собралась быстро, что мне там было собирать... И Диночка, как мышка, платьица да учебники сложила. Даже Прасковья молчала, только сундук свой запаковывала да вздыхала.
Квартира у них тогда в военном городке была, под Москвой. Иду, и ноги мои немеют, не могу порог переступить. И Боря все никак ключ подобрать не может, руки у него стали дрожать. Открыл, наконец, и вдруг выбегает навстречу девочка, крошечная, толстенькая такая, в красном платье, а на кокетке — белая вышивка: «Ой, мамичка приехала!» Так я ее и подхватила.
Да, что тут рассказывать: целая жизнь прошла. Ты и так все знаешь.
И как квартиру новую получали, радовались — три комнаты. А что рядом электричка проходит, так даже удобнее. Диночка с подружкой приспособились на ней в институт ездить — до Курского вокзала.
Все люди знают о дорожных авариях, но как представить, что с тобой такое случится? Я сколько ночей потом не спала и все думала – не может быть!
Нет, никогда я больше не встречала ту подружку, боялась она меня, как увидит — спрячется. Да разве она виновата, что жива осталась. Моему горю не поможешь.
С мальчиком мне много пришлось повоевать — так пел хорошо, весь в маму, а заниматься не любил. Музыкальных школ еще мало было, конкурс огромный, а его сразу приняли. И вот каждый раз скандал: не хочет идти. Но не могла я его музыку бросить, ради Сонечки не могла. Прибегала с работы, хватала за руку — и на автобус. Да, два квартала, в нашем-то районе только через десять лет построили.
Нет, конечно, не жалею. И он не жалеет, так хорошо играть научился. Он и в школе выделялся, очень, говорили, техника хорошая.
Но так меня и не полюбил. Не смог простить, что я вместо его мамы. Еще в детстве, помню, сидит, на пианино играет, и все почему-то джаз, а сам думает, думает. Гости придут, он поздоровается, и в свою комнату, ни с кем не хочет общаться.
Но, знаешь, сейчас я понимаю, это было самое лучшее время: дети маленькие, мы еще не старые. И дом был — дом, и обед — обед. Я и сейчас меньше десяти котлет не могу приготовить, как-то странно мне. А помнишь, я тарелки купила, с сиренью? Дефицит, ничего не достанешь, и вдруг — целый сервиз. Я его перед отъездом подарила соседям, хороший сервиз, почти ничего и не разбилось.
Ой, смотри, еще что-то несет, такое красивое и с огнями. Мороженое?
Да, очень вкусное.
А помнишь, как открылся Дворец съездов, и там был замечательный буфет? Вот в таких же вазочках продавали взбитые сливки. Я сразу не поняла, думала, что мороженое. Красиво, а есть не могу, приторно очень. И оставлять жалко. И еще были разные фруктовые коктейли в бокалах с трубочками. Ты только не смейся, я тогда эти трубочки потихоньку в сумочку положила, думаю, надо детям показать.
Да, но здесь красивее, конечно. Салфетка, смотри, вся в розочках вырезана. А что если я ее с собой возьму, просто на память?
Да, вот так жизнь пролетела. А ведь и хорошее было. И на море мы с Борей съездили, в военный санаторий. Кажется, столько горя у каждого накопилось, а все помню: и какие цветы цвели, и как море шумело. Мы с ним взяли билеты на пароход — настоящий, огромный пароход, из Ялты в Одессу. Шикарная каюта, все белоснежное, блестит. И тут началась качка. Ха-ха. Представляешь. И, главное, я — ничего, а Боря еле живой, зеленый весь. И стыдно ему — ничего раньше не брало, и выпить мог, и танцевать хоть до утра. Так мы больше на пароходе и не плавали.
Что ты говоришь, оставь, пожалуйста... Я понимаю, что здесь не проблема. В Грецию? И на Родос тоже?
Ах, куда таких стариков тащить!
Ну, ладно, ладно, поговорим еще.
Да, вернулись мы с моря, а девочка наша замуж собралась. И ведь подумай, я рано вылетела, так она еще раньше, просто совсем ребенок. Все, думаю, конец институту, конец всей ее молодости! Я и упрашивала, и торговалась — отложить, на год, на полгода. Боря первый не выдержал, махнул рукой.
И стали мы готовиться к свадьбе.
А я на свадьбы не ходила с тех пор, как Диночка погибла. Все боялась людям праздник испортить. И вот что интересно, не было у меня слез. И голова, вроде, ясная. А как вспомню ее, начинаю кашлять, просто до рвоты, ничего с собой поделать не могу. И в больнице лежала, и в санатории. Со временем отпустило немного, а как увижу праздник, молодежь, дыхание перехватывает — и опять.
Но тут уж я себе сказала: «Всё. Хватит горем жить». В загсе, как посмотрела на свою девочку, такую красавицу, да с фатой, да в длинном платье — и полились у меня слезы. Словно камень в душе растаял.
Главное, расстраивалась я совсем зря. Зять у меня очень хороший оказался. Порядочный человек, отец внимательный, труженик... И еще красивый. Я вот иногда смотрю в компании — он самый интересный.
Ну, что зря смеяться, не понимаю.
И начался тут еще один круг моей жизни. Потому что родилась у меня внучка.
Конечно, Сонечкой, иначе и не думал никто.
И хотя детей называли неродными, находились злые языки, но уж внучка точно была моя! Я так и стала жить ее жизнью: вот, думаю, доживу, ходить начнет. Потом про школу стала думать — доживу, куплю портфель.
Нет, зачем про свадьбу. Сначала про университет.
Конечно, уверена. Мама моя учиться не поленилась, а уж что внучка будет студенткой, я никогда не сомневалась.
Да, уехали. Ты лучше меня помнишь.
Я сначала не думала, что это всерьез. Пусть поговорят, поспорят. А так, что им не хватает?
Да, конечно, слышала. И общество «Память», и на улицах разговоры, и в газетах. Но ведь не хотелось верить. А разве мама моя верила? Или Борины родители? Сестра его младшая, Галя, беленькая такая девочка была, только семнадцать лет исполнилось. Когда их на расстрел повели, она полицая попросила: «Отпустите меня, дяденька, я ведь на еврейку не похожа, не заметит никто».
Нет, он ее сам застрелил. Там почти немцев и не было, одни полицаи.
Боря страшно против отъезда возражал, прямо до крика. «Ничего я не забыл в вашем Израиле! Нищим быть на старости лет, на подачках жить. Я всю жизнь людям отдал» — и партбилет свой, с сорок второго года, достает. Он ведь под Сталинградом вступил.
А людям-то давно не до него, партия развалилась, экономика рушилась, старики как раз первыми и обнищали.
А я сразу сказала: «Хоть в Израиль, хоть на Воркуту. Почему бы не поехать?» Диночку, конечно, тяжело было оставлять, но разве могла я променять трех своих девочек на ее могилу.
Ну, конечно, трех. Разве мы не говорили? У меня уже и вторая внученька родилась. И что интересно, думала, старая я совсем, нет уже ни сил, ни сердца на новых детей. А эта малепуська недоношенная так за сердце взяла и меня, и Борю. И, главное, она точно в Сонечку, бабушку свою, уродилась. Лет с двух петь начала, рисовать. И все что-то мастерит, мастерит ручками, и так у нее ловко получается.
А что ты думаешь, конечно, необыкновенные. Я объективно говорю. Ну, посмотри по сторонам - наши девочки самые красивые ...
Ну, ладно, дальше так дальше.
Мы в феврале приехали, уже после Бориного инфаркта. Он только тогда и согласился.
Нет, не волновалась. А что мне было терять? Я к девочкам своим ехала. Да и интересно было новую страну посмотреть. Я ведь ни разу за границей не была.
А что сборы? Когда меня при Сталине высылали, на сборы дали два часа. А тут мы спокойно собрались, любимые вещи в посылки сложили. Довольно много посылок получилось, как-никак жизнь прошла, но соседи помогли на почту отвезти, я же всегда с соседями дружила. А мы себе налегке полетели. Боря в парадном костюме с орденами, я в новом зимнем пальто с норочкой - одна пациентка помогла пальто заказать в хорошем ателье, хоть я давно не работала.
Да, смеху было, лучше не вспоминай! Все посылки обратно в Россию вернулись. То ли адрес неправильный оказался, то ли еще какая-то путница. Так мы и прибыли к детям буквально без штанов. В руках – чешская хрустальная люстра, Боря ее очень любил и побоялся почтой посылать. А сам он почти сутки в парадном костюме просидел, пока наша девочка ему одежду да обувь покупала. Как младенцу – все новое, у него же ни трусов, ни носков сменных не было. А пальто мое еще лет семь в шкафу провисело, новехонько, норочка так и блестит!
Выбросили, конечно, у нас тут зимой восемнадцать градусов.
Гриша? Нет, Гриша остался.
Не потому, что жена русская, она как раз первая соглашалась ехать. Просто он очень боялся перемен — язык учить, работу искать. И войны боялся, у них ведь мальчик рос. Тяжело пришлось, что говорить. Боря очень его жалел, баловал без меры - а тут у самого силы кончились.
Скучает, конечно. Звонит часто.
Ну, вот тебе и вся биография.
Про газету? Хорошо, про газету — и всё. Смотри, как поздно.
До трех открыто? Кто же ночью кушает? И эта девочка до трех здесь бегает с подносами?
Ну, ладно. Только началось не с газеты, а с письма.
Нет, в феврале мы приехали, а письмо пришло, наверное, в апреле.
Да, приглашение на празднование юбилея. Бориного! А ему, действительно, только что семьдесят пять исполнилось.
Не знаю, наверное, по каким-нибудь документам.
И вот мэр города и Совет ветеранов отмечают его юбилей.
Да, и ужин, и музыка.
Кто мог представить, что так сложится — в России его забыли, а здесь вспомнили.
А потом уже соседка принесла газету.
Нет, она не говорит. Но муж ее по-русски хорошо понимает. И вот мы видим — статья про Борю, и про Сталинград, и про награды, а сверху — фотография: мэр города ему руку пожимает. Да, конечно, маленький городок, но все-таки мэр...
Вот и стали мы здесь жить.
Да, дождались. И университета, и свадьбы.
Я фотографию эту, где мы с Борей стоим и Сонечка с женихом, всем племянникам послала. И какие же мы там старые!
Знаешь, раньше я думала, что Бога нет. Если бы был, разве б он мне такое устроил с Диночкой? А потом опять стала сомневаться. Ничего, скоро узнаю!
А о смерти я вообще не думаю. Не интересно мне, умру и умру. Но есть у меня мечта. Я правнучку жду. Да, мальчики тоже хорошо, но я все-таки очень хочу девочку.
Я тебе сейчас одну вещь скажу, только не смейся. Я ведь платье твое красненькое сюда привезла. Да, то самое, с вышивкой на груди. Вот, думаю, родится у нас девочка, мы ей и оденем.
Ну, что ты. Что ж тут плакать.
Все ты мне вернула, и радость, и веру, и силы жить.
Что ж тут плакать, доченька.
Елена Минкина
Комментарии (0)

Нет комментариев. Ваш будет первым!

Добавить комментарий

Уси-Уси – сайт обо всём живом, пространстве и времени

Внимание Ваш браузер устарел!

Мы рады приветствовать Вас на нашем сайте! К сожалению браузер, которым вы пользуетесь устарел. Он не может корректно отобразить информацию на страницах нашего сайта и очень сильно ограничивает Вас в получении полного удовлетворения от работы в интернете. Мы настоятельно рекомендуем вам обновить Ваш браузер до последней версии, или установить отличный от него продукт.

Для того чтобы обновить Ваш браузер до последней версии, перейдите по данной ссылке Microsoft Internet Explorer.
Если по каким-либо причинам вы не можете обновить Ваш браузер, попробуйте в работе один из этих:

Какие преимущества от перехода на более новый браузер?

  • Скорость работы. Веб-сайты загружаются быстрее;
  • Веб-страницы отображаются корректно, что снижает риск пропуска важной информации;
  • Больше удобств в работе с браузером;
  • Улучшена безопасность работы в интернете.